интернет-магазин издательства БСГ-Пресс  
     
 
 
     
         
 

Красный Май: неромантическая версия


Красный Май: неромантическая версияОт кого же и ждать книг о революционной романтике, как не от "Ультра.культуры"! А 1968 - такая же говорящая за себя дата, как 1917 или, скажем, 9.11.2001. И такая же загадочная: что же там, на самом-то деле, происходило? Тянется рука: ну-ка, прочитаем!

Допускаю, что для самих французов события в Парижских пригородах мая 1968 года остались такой же загадкой, как для... э-э... россиян - обстоятельства погрома в Москве в 1993 году. Такой же неоднозначный исторический момент, не допускающий однозначных истолкований. То ли революция, то ли банальные уличные беспорядки, то ли попытка государственного переворота... Так сразу и не поймешь, приходится вникать в детали.

В расчете на такой интерес и вызван к жизни ныне переведенный роман Рамбо, исходно - роман с продолжением в ежедневной газете. Особенности публикации определяют особености композиции: каждый день в Париже, ошеломленном студенческим восстанием, происходят некие события, и каждый день читатель узнает о них из свежего выпуска ежедневной газеты.

И узнает, что ничего особенного там, в общем-то не происходит. Подумаешь, революция. Толпы дезориентированных подростков шляются по запросто оставленной им властями Сорбонне, не знают, что же им делать с так спонтанно обретенной свободой, забивают себе головы мешаниной из речей Троцкого, Мао и Жан-Поля Сартра, бездельничают, понемногу дружатся и ссорятся, а проголодавшись, уползают в теплые норки к своим испуганным добропорядочным родителям поужинать, помыться и отогреться. Иногда происходят стычки с полицией; кому-то приходится переночевать в полицейском участке, получить там по зубам, в общем, пострадать за свободу. Рабочая забастовка не признает в студентах "своих". Жители бедных кварталов, однако, несут им на баррикады вино и бутерброды: держитесь, ребята.

В это время премьер-министр Помпиду выплетает сеть интриг вокруг стареющего Де Голля, надеясь, что студенческие волнения наконец-то пошатнут позиции вечного Отца Нации. Де Голль тоскует и размышляет о благе Франции. Армия выжидает. Министры дрожат и больше всего уповают на то, что все это безобразие вот-вот как-нибудь само собой кончится. Профсоюзы торгуются. Жандармы избивают тех, кто попался под руку.

В общем, одни буянят, другие интригуют, третьи слоняются по задымленному Латинскому кварталу и стараются увидеть побольше. На общем фоне урезоненных ироничным повествователем героев и героинь вырисовываются фигуры истинных героев Красного Мая - парижских полицейских и жандармов, этих подлинных солдат мира и безопасности, которым и приходится хуже всех. Их гнобит начальство, их презирают соседи, студенты бросают в них бутылки и камни. Однако они несут свою трудную службу, неустанно защищая парижан от зарвавшихся бездельников.

Рамбо намеренно избегает обсуждения причин и движущих пружин беспорядков. Об идейных бунтарях речь заходит, но - так, между прочим. Чем Мао отличается от Че Гевары, вообще никто толком не может объяснить. Дэниэль Кон-Бендит возникает пару раз в отдалении, как бы видимый глазами стоящих в толпе студентов, озабоченных больше всего своей подругой и не понимающих, о чем же там заявляет этот трибун и идеолог восстания. Сартр выступает перед студентами. Жак Ферра поет для бастующих рабочих. Они-то, кстати, выглядят более серьезно: крепкие мужики, знающие, чего хотят, не то, что эти школяры... И если бы не продажные лидеры профсоюзов...

В общем, суета и томление духа. Может быть, так оно и было. Мы-то привыкли думать, что в Париже в 1968 году произошло нечто большее, чем "просто" студенческие волнения, что там открылись какие-то совершенно новые возможности делания политики, творчества, жизни, что за словами "Запрещено запрещать!" можно угадать намек на что-то... Но кто знает, может быть, любая революция изнутри притворяется скучной суетой? Посмотрим, посмотрим.


Немцев Михаил, Книжная витрина