интернет-магазин издательства БСГ-Пресс  
     
 
 
     
         
 

Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед»


Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед»Ивлин Во (Evelyn Arthur St John Waugh, 1903 - 1966) считается католическим писателем. Известно, по крайней мере, что в 1930 он обратился в католическую веру. Роман "Возвращение в Брайдсхед" (Brideshead Revisited, 1945; русский перевод: Инна Бернштейн, 1974) считается полу-автобиографической (герой, как и автор, учится в Оксфорде, выбирает творческую профессию, много путешествует, в годы войны служит в армии) попыткой писателя выразить свое отношение к католицизму.

Католическая доминанта действительно присутствует в романе. Хотя "католицизм" здесь скорее равен "подлинному английскому аристократизму", как это ни странно с исторической точки зрения. Не буду пересказывать сюжет, остановлюсь подробнее на заглавии первой книги: "Et in Arcadia ego". История этого латинского выражения, на мой взгляд, - один из ключей к роману Ивлина Во.

В 1769 году Рейнолдс закончил двойной портрет, изображающий двух миловидных леди, сидящих над надгробием и изучающих надпись на нем. Текст надписи гласит: "Et in Arcadia Ego". И вот реакция на картину двух разных людей: некий доктор Джонсон воскликнул "Что бы это могло значить? Совершеннейшая бессмыслица: Я - в Аркадии!", тогда как Георг III не задумываясь произнес "Увы, увы, смерть есть даже в Аркадии". Нам одинаково чуждо как толкование Георга, так и недоумение доктора. Мы привыкли вкладывать в эти слова смысл, восходящий к строчке поэтессы XIX века Фелиции Хеманс "И я был пастухом аркадских стад", в которой перед нами словно мелькает видение ни с чем не сравнимого счастья, увы, безвозвратно ушедшего, прерванного смертью, а вовсе не сиюминутного счастья, которому грозит смерть, как понял эту фразу Георг III. На самом деле прочтение Георга - это единственное грамматически правильное прочтение, а наше истолкование зиждется на неверном переводе, причиной которого является коренное изменение в самом истолковании, ответственность за которое несет живописец Никола Пуссен.

Давным-давно Аркадия считалась владением Пана. Ее жители были известны своим крайним невежеством и низким уровнем жизни, хотя и считались одаренными музыкально, а ее суровый климат и скудная почва лишили ее внимания греческих поэтов. Впервые бросили на Аркадию свой взор поэты латинские. И если Овидий лишил ее даже тех достоинств, которые она имела, то Вергилий, напротив, создал красочную картину идеальной Аркадии, как бы перенеся на эту скудную почву излюбленное место действия античных пасторалей - Сицилию. Слив две реальности, он обратил их в единую Утопию, в которой естественное человеческое несчастье приобрело нереальный сумеречный отсвет тихой и светлой печали. Так была открыта элегия, в которой жестокая реальность исчезает в дымке воспоминания или смутного предвосхищения. Кроме того, могила Дафниса - это первое появление образа "надгробия в Аркадии". Вергилиевская Аркадия возникла в следующий раз лишь в эпоху Возрождения, но теперь ее характеризовала удаленность не столько в пространстве, сколько во времени. Как и вся область античного, составной частью которого она стала, Аркадия превратилась в объект ностальгии, в убежище, в котором можно было укрыться от сомнительного настоящего. В поэме Якопо Саннадзаро 1502 года Аркадия - это безвозвратно утерянное царство, от которого остались лишь меланхолические воспоминания. Элегическое чувство насквозь пронизывает все, что связано с Аркадией. Спустя семьдесят лет, у Торквато Тассо, нежная ностальгия превратилась в резкое личное обвинение в адрес современности.

Еще полвека спустя Джованни Франческо Гверчино создал первое живописное произведение на тему "смерть в Аркадии", и именно на этой картине мы впервые сталкиваемся с фразой "Et in Arcadia Ego". Возможно, автор этой фразы - Джулио Роспильози, гуманист, поклонник искусств и поэт. Сегодня мы переводим ее как "И я был рожден (или жил) в Аркадии", относя ее к покойному обитателю этой чудесной страны. Но это противоречит правилам латинской грамматики, в согласии с которыми пропущенный глагол не может стоять в прошедшем времени, а "et" неизменно относится к стоящему за ним имени или местоимению. Значит, правильный перевод - "И в Аркадии - я", и слова эти исходят от лица самой Смерти. Вот и на картине Гверчино слова эти естественно отнести к огромному черепу, символу Смерти, на каменном постаменте которого они выбиты. Картина призывает нас вспомнить о собственной кончине, она скорее предупреждает, чем наводит на сладостные, печальные воспоминания. Здесь вовсе нет ничего элегического, и картина на поверку оказывается средневековым memento mori в гуманистическом обличье. К этой традиции истолкования принадлежат и Рейнолдс с королем Георгом, так что ее можно назвать "островной". Значит, далее речь пойдет о традиции "континентальной", и на горизонте возникает фигура Пуссена.

Никола Пуссен приехал в Рим в 1624 или 1625 году - через год или два после отъезда Гверчино, а в 1630 он создал первую из двух своих композиций "Et in Arcadia Ego". По сравнению с Гверчино Пуссен увеличил число персонажей, заменил развалины классическим античным саркофагом с надписью и усилил любовную линию, присовокупив к пастухам пастушку. Череп стал гораздо меньше, и пастухи взволнованы уже не им, а самой надписью, и, тем не менее, смысл надписи остался прежним. Однако еще пять-шесть лет спустя Пуссен создал вторую, окончательную версию темы "Et in Arcadia Ego", знаменитую картину, хранящуюся в Лувре. Здесь мы видим окончательный разрыв с назидательной средневековой традицией. Элементы драматизма и неожиданности исчезли, фигуры симметрично расположены вокруг надгробного памятника, герои поглощены тихой беседой и глубокомысленным созерцанием и не столько встревожены неумолимым будущим, сколько поглощены в сладостное раздумье о прекрасном прошлом. Здесь уже не драматическое столкновение со смертью, а созерцательная сосредоточенность на идее смертности и откровенно элегическое мироощущение. Естественно, что все европейские переводчики сегодня толкуют название луврской картины Пуссена как "И я жил в Аркадии", приводя его в соответствие новому внешнему облику картины. Начало этому искажению латыни положил в 1685 году второй биограф Пуссена Андре Фелибьен, а последний штрих принадлежит Дидро, от коего отталкиваются Гете, Шиллер и миссис Фелиция Хеманс. Полное же обращение изначальной морали можно встретить на рисунке Оноре Фрагонара, где изображены два купидона, возможно, духи почивших возлюбленных, заключившие друг друга в объятья над обломками саркофага и в окружении прочих купидонов во главе с дружелюбным духом, который держит свадебный светильник. Круг замкнулся. Картине Гверчино "Даже в Аркадии есть Смерть" рисунок Фрагонара отвечает: "Даже в Смерти может быть Аркадия".


www.russ.ru
 

К истокам Зеленой реки

Дело Алессандро Барикко живет. От французского охотника за ш...

В холоде и суете смерти

До этого я знала о Жане Эшнозе только то, что он гонкуровски...